конституция из трех слов

КОНСТИТУЦИЯ ИЗ ТРЕХ СЛОВ

Она сводится к формулировке «Путин всегда прав»

Владимир Гельман

Сообщения о предстоящей конституционной реформе повергли значительную часть российской прогрессивной общественности в глубокое уныние: многочисленные комментарии связывают предстоящие изменения с угрозой пожизненного правления Путина и закрепления авторитарного режима на долгие десятилетия, если не на века. Не оспаривая утверждений о заведомо антидемократическом характере намеченных преобразований, стоит, однако, задаться вопросом о том, какую роль в политической жизни нашей страны играет конституция и что она означает для динамики ее политического режима.
С функциональной точки зрения, конституции в самом общем виде дают ответ на вопрос о том, кто правит в той или иной стране, и на каких условиях: не более того, но и не менее. Иногда это «основное блюдо» конституций приправлено гарниром и приправами из разного рода деклараций, но, по большому счету, они не столь значимы для регулирования политического процесса. И если для многих правоведов тексты конституций служит юридическим эквивалентом Священного писания, то политологи и экономисты относятся к ним куда более прагматично. Нобелевский лауреат Дуглас Норт справедливо заметил, что «институты… создаются для того, чтобы служить интересам тех, кто занимает позиции, позволяющие влиять на формирование новых правил». По мере того, как меняются со временем и конфигурация игроков, и их интересы, меняются и институты – в том числе и конституции. Эти изменения не всегда затрагивают сами тексты конституций, а куда чаще касаются применения их положений на практике. Более того, сами эти тексты (иногда преднамеренно, а иногда и нет) носят довольно общий и размытый характер, оставляя широкий простор для интерпретаций, которые еще в большей мере обусловлены интересами ключевых игроков. Примеров такого рода несть числа в конституционной практике самых разных стран, и Россия здесь отнюдь не выступает исключением. Другое дело, что в стабильных политических режимах (не только в демократиях) кардинальная смена интересов происходит не так часто, и оттого поправки к текстам конституций порой вызывают всеобщее внимание. Но что именно отражают эти тексты на самом деле?
Конституция СССР 1977 года была довольно пространным документом, полным риторики социальных прав советских граждан. Этот документ, принятый по итогам «всенародного обсуждения» (здесь можно усмотреть преемственность с нынешним «всенародным голосованием») декларировала, что Советский Союз – это парламентская республика во главе с председателем Верховного Совета. В реальности, однако, значение имела лишь всего лишь одна статья тогдашней конституции – под номером 6, закреплявшая руководящую и направляющую роль КПСС, которая выступала «ядром политической системы советского общества». По сути, именно эта норма была единственным значимым правилом (rule-in-use) всего советского конституционализма, и неудивительно, что именно ее отмены в 1989 году требовали Андрей Сахаров и его соратники на Съезде народных депутатов СССР. Напротив, другую норму советской конституции, которая носила заведомо декларативный характер – о праве союзных республик на свободный выход из состава СССР – попытались применить на практике на излете перестройки республиканские элиты, поддержанные национальными движениями – и… вскоре Советский Союз прекратил существование. Конституция сама по себе не была причиной неразрешимых проблем советской системы – скорее, она стала следствием попыток закрепить неизменность политического устройства, когда вся власть в стране оказалась сконцентрирована в руках не способной к преобразованиям единственной партии.
Российская «демократическая» конституция 1993 года стала продуктом острой борьбы между президентом и Съездом народных депутатов России, и ее главная функция состояла в юридическом оформлении победы по принципу «игры с нулевой суммой», которую одержал Ельцин над своими противниками. «Основное блюдо» этого документа формально суммировано в пункте 3 статьи 80 «Президент Российской Федерации… определяет основные направления внутренней и внешней политики государства», а фактически кратко сформулировано самим Ельциным: «грубо говоря, кто-то в стране должен быть главным. Вот и все». Хотя на практике после принятия конституции Ельцин не так часто вел себя как «главный в стране», но такое поведение диктовала ему отнюдь не конституция, а те обстоятельства, в которых Ельцин руководил Россией – глубокий и длительный спад экономики, слабость государства и конфликты в правящих элитах. Однако, сторонники принятия конституции накануне референдума 1993 года обращали внимание не на содержавшийся в ее «основном блюде» авторитарный потенциал, а на гарниры и приправы о правах и свободах человека и гражданина – не менее декларативные, чем риторика советской конституции 1977 года.
Путин унаследовал конституцию 1993 года от своего предшественника, и до самого последнего времени она ему не слишком мешала. Сроки президентских полномочий оказалось легко увеличить. Нужная главе государства интерпретация ряда норм, напрямую не прописанных в тексте конституции (например, фактического назначения глав исполнительной власти регионов) оказалась делом техники. И даже пресловутое ограничение сроков пребывания на посту главы государства не так уж сложно было бы отменить за ненадобностью. На протяжении 2000-х и 2010-х годов «демократическая» конституция отнюдь не выступала барьером на пути строительства авторитаризма в России, поскольку в общем и целом она вполне устраивала Путина и его окружение. Провозглашенный в 1990-е годы принцип «кто-то в стране должен быть главным. Вот и все» выступал в качестве rule-in-use и не встречал уж слишком сильного сопротивления со стороны элит, да и российских граждан. Более того, если бы российские власти под шумок вообще отменили конституцию 1993 года, на этот факт мало кто обратил бы внимание (многие ли советские граждане всерьез относились к советской конституции до перестройки?).
Юридический детерминизм, присущий многим правоведам, сказался и на стремлении Путина с большой помпой обеспечить внесение в конституцию новых поправок, призванных закрепить его фактическое господство настолько долго, насколько он сам будет в состоянии управлять нашей страной (откровенно говоря, Путину еще в далеком 2007 году на волне эйфории экономического роста, предлагали отменить норму 1993 года об ограничении пребывания на президентском посту двумя сроками подряд – тогда почти никто не стал бы возражать). И, хотя сегодня, видимо, и самому Путину не вполне понятны конкретные функции тех или иных органов управления, конкретные барьеры на пути реальных и воображаемых политических оппонентов и конкретные формулировки конституционных статей, реальные rule-in-use могут быть сведены к трем словам «Путин всегда прав». К сожалению для Путина, никакая новая конституция не гарантирует ему вечного правления. Авторитарный потенциал будущей путинской конституции не гарантирует России долгосрочной стабильности: если и когда в стране начнутся политические перемены, они произойдут не благодаря конституции, а, скорее, вопреки ей. Новая конституция вредна не столько сама по себе «здесь и теперь», сколько тем, что может создать проблемы для демократизации России в будущем – у новых политических игроков соблазн использовать эти институты в своих интересах может оказаться слишком велик.

Владимир Гельман, профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге и университета Хельсинки

отсюда https://republic.ru/posts/95687

интервью "Бумаге" о текущем моменте

Владимир Гельман
профессор Европейского университета в Петербурге и университета Хельсинки


— Главные новости дня — отставка правительства и предложения Путина по изменению Конституции. Почему, на ваш взгляд, это произошло в один день?

— Как я понимаю, у нынешнего политического руководства есть стремление не оттягивать вопрос о власти Путина после истечения срока его президентских полномочий [в 2024 году]. Его нужно было решить как можно быстрее. Сегодня произошел запуск этого процесса и анонсирование изменений в Конституции. Это первая часть плана.

Отставка правительства здесь, скорее, побочный эффект всех предполагаемых изменений.

— Почему эти изменения необходимы?

— Нынешняя российская Конституция предполагает, что Владимир Путин должен будет в 2024 году покинуть пост президента России и на эту должность должен будет вступить кто-то другой. Но для Путина такой вариант чрезвычайно рискованный: с учетом его и без того уже долгосрочного правления и того, что к 2024 году он будет уже достаточно пожилым человеком.

За последнее время озвучивались всевозможные варианты сохранения Путина у власти. Некоторые были совсем экзотическими: как, например, объединение России с Беларусью. Вот один из нескольких таких вариантов и был выбран.

Сейчас много разных версий, кем станет Путин после 2024-го: это может быть руководящая должность в Госсовете, а может — в Совете безопасности. Пока не понятно, как именно он останется у власти. Я не исключаю, что конституционные поправки могут сопровождаться и аннулированием прежних президентских сроков.

— Как со всем этим связана отставка правительства?

— Для отставки правительства у Путина были все основания, связанные с его плохой работой. Правительство отвечает за социально-экономическое развитие страны, а оно у нас, скажем прямо, не блестящее.

Но сейчас есть мнение, что в отставку правительство отправили не за плохую работу, а чтобы провести кадровый маневр в связи с уходом Дмитрия Медведева с поста главы правительства и заменой его на кого-то другого (вскоре Путин предложил на должность премьер-министра кандидатуру главы ФНС России Михаила Мишустина — прим. «Бумаги»), на кого можно будет возложить ответственность. А Медведева могут перевести на пост, где формально у него не будет никаких серьезных полномочий, где он будет в кадровом резерве у администрации [президента].

К тому же отставку правительства связывают и с грядущими выборами в Государственную думу, которые, не исключаю, могут пройти даже раньше 2021 года. Для президентской администрации чрезвычайно важно сохранить контроль за Госдумой, поэтому постепенно происходит и увеличение формальных полномочий парламента.

Сейчас правительство в России, несмотря на широкие полномочия по Конституции, — это такое подразделение при президенте, которое принимает подготовленные им законы. Что-то подобное можно сказать и про Совет безопасности, который в отдельные годы российской истории играл важную роль, а иногда не играл.

— Как приоритет российских законов над международным правом может отразиться на России? Придется ли из-за этого принимать новую Конституцию?

— С одной стороны, Путин не может и не хочет терпеть то положение дел, когда Россия вынуждена подчиняться решениям, например, Страсбургского суда. Почти все международные решения Россия вынуждена выполнять, выплачивать компенсации. А теперь, скорее всего, не придется.

Вторая сторона дела — это предложение идет в пакете с другими мерами, которые хотят принять в России: например, запрет иностранного гражданства и вида на жительство за рубежом для судей, глав субъектов федерации, депутатов и сенаторов, руководителя правительства и министров. Это такое превращение суверенитета государства в самоцель. Вообще, суверенитет — это абстрактная концепция, но в современных реалиях он превращается в элемент самодержавия: «Что хочу, то и ворочу».

Здесь действительно есть противоречия с нынешней Конституцией. Но стоит понимать, что принять новую Конституцию не так сложно, — в ней есть все механизмы для этого.

— Всё произошедшее — это кардинальные изменения в российской политике?

— Важны не формальные полномочия тех или иных органов власти или должность Путина, а их реальные возможности. Если мы посмотрим на Советский Союз, то у нас было записано, что высшим органом власти являлся Верховный Совет. Реально же он решений не принимал, а оформлял решения других ведомств. И нынешняя система российской власти устроена отчасти похожим образом.

[В предлагаемых поправках и изменениях] речь идет не столько о том, чтобы отформатировать нынешнюю систему, сколько о том, чтобы сохранить для Путина роль человека, который может добиться принятия любого нужного ему решения и заблокировать нежелательные для него шаги.

Можно сказать, что внешние изменения будут значительными, но они будут маскировать сохранение того, как всё уже фактически устроено.

— Какие из многочисленных поправок напрямую коснутся людей, а какие косвенно?

— Это философский вопрос. Когда в 1993 году на референдуме принимали российскую Конституцию, она воспринималась как очень абстрактный документ и многие высказывались, что ее нужно принять, потому что там много сказано о правах человека и разных свободах. Но в то же время в Конституции существует пункт о том, что президент России определяет основные направления внутренней и внешней политики страны. И по сути это самый значимый пункт там.

С этой точки зрения все озвученные поправки направлены на укрепление власти нынешней правящей группы и на сохранение статус-кво. И, соответственно, эти поправки значимы для всех граждан, но не напрямую, а через невозможность, например, сменить фактический политический строй.

Но если мы говорим о повседневной жизни большинства людей, то в основном они ничего не заметят: страной будет управлять тот же самый Путин, только в другой официальной роли. При этом сохранение Путина во главе государства, конечно, будет негативно сказываться на перспективах развития страны, — и впоследствии люди это почувствуют на себе.

— Как часто в современной истории России были подобные изменения?

— Правительство меняли многократно. Только при президенте Путине было три отставки правительства: под руководством Касьянова, Фрадкова и Зубкова. А если вспоминать ельцинский период, то там было еще больше отставок правительства.

Поправки в Конституцию же обсуждались в последние полтора года. Свои заявления делали и [председатель Конституционного суда] Валерий Зорькин, и [председатель Госдумы] Вячеслав Володин, и другие. Но только сейчас глава государства запустил этот процесс лично. Так что здесь тоже ничего нового.

Отсюда https://paperpaper.ru/chto-otstavka-pravitelstva-i-perepis/

Извлекатели ренты. Владимир Гельман – о государственном устройстве России

Извлекатели ренты. Владимир Гельман – о государственном устройстве России

03 января 2020

Валентин Барышников

Исполнилось 20 лет, как Владимир Путин находится у власти в России. За это время под его руководством в стране сложилось новое государственное устройство, во многом замкнутое на Путина и его окружение.
Петербургский политолог Владимир Гельман в недавней книге называет это государственное устройство "недостойным правлением" – это не эмоциональная оценка, а термин, который означает: "извлечение ренты и коррупция как принципы управления государством, низкое качество государственного регулирования, а также фундаментальное нарушение или извращение принципов верховенства права".
"Кумовской" капитализм, электоральный авторитаризм и низкое качество государства", описывает Гельман это явление и подчеркивает, что "недостойное правление" в России служит важнейшим средством удержания и сохранения политической власти и экономического господства в руках правящих групп и потому это функциональный механизм управления страной.
В интервью Радио Свобода автор книги "Недостойное правление" поясняет:
– Под недостойным правлением я понимаю не просто низкое качество государственного управления, – в России оно действительно очень низкое, намного ниже, чем мы могли бы ожидать, исходя из уровня социально-экономического развития страны. Мы должны были бы предположить, что Россия будет управляться примерно на том же уровне, что страны Восточной Европы, а она управляется на уровне ниже, чем у многих стран Африки. Но это не только и не столько низкое качество государственного управления, сколько сознательно сформированный политико-экономический порядок, целью которого является извлечение ренты на всех уровнях государственного управления. Проще говоря, государством управляют для того, чтобы его расхищать как можно больше, как можно дольше.

"Недостойное правление" – сознательная стратегия

– Чтобы увидеть это понятие в исторической перспективе, – было ли, например, правление в Советском Союзе "недостойным", затем в 90-х годах?
– В Советском Союзе государственное управление было довольно низким. Однако на пути извлечения ренты стояли довольно серьезные барьеры. Они были связаны с тем, что советская система государственного управления была очень высоко институционализированой, там не было возможности для легализации статуса и богатства внутри страны и за рубежом. Хотя, конечно, практика всевозможных злоупотреблений со стороны высоких чиновников и государственного аппарата имела место, тем не менее возможности для "недостойного правления" в стране были сильно ограничены. В 90-е годы эти ограничения оказались сняты в ходе падения советской системы. В полной мере "недостойное правление" как уже сознательная стратегия управления государством проявило себя в 2000-е и особенно в 2020-е годы. Старые ограничения рухнули, новых не было создано или они оказались слишком слабы, а стимулов к тому, чтобы поставить барьеры на пути "недостойного правления", у российского руководства становилось со временем все меньше и меньше.

Реформы в демократии – сложная задача

– В начале вашей книги вы пишете об авторитарной модернизации, которая, в глазах некоторых, имеет преимущества по сравнению с обычной демократической системой управления?
– У демократии есть много недостатков с точки зрения проведения реформ политического курса. Эти недостатки укоренены в демократии: во-первых, мы не знаем, каковы будут результаты выборов. Вы задумали снизить налоги, а на выборах победила партия, которая хочет налоги не снизить, а повысить. У демократии время для проведения преобразований очень ограничено – непосредственно после выборов, а чем ближе к следующим выборам, тем, соответственно, [вероятность преобразований] все меньше и меньше. Демократиям присущ такой "недостаток", как разделение властей. Как проводить серьезные преобразования, когда президент не опирается на парламентское большинство? В Соединенных Штатах Америки это явление называется разделенным правлением. Если у вас федерализм, то есть региональные правительства, которые проводят какой-то свой политический курс и так далее. То есть с этой точки зрения провести какие-то реформы в демократии – довольно сложная задача. У многих аналитиков и экспертов есть убежденность в том, что если страной будет править просвещенный автократ, который проводит правильный политический курс и при этом способен подавить всяческое ему сопротивление, то страна будет развиваться более успешно. Эта точка зрения долгое время поддерживалась разными международными организациями, такими как Всемирный банк. Уильям Истерли, бывший экономист Всемирного банка из Нью-Йоркского университета, который написал на эту тему очень подробную книгу "Тирания экспертов", – я на нее ссылаюсь в работе, – показывал, что многим российским реформаторам были присущи схожие представления, а некоторым присущи по сей день. Эти представления, на мой взгляд, оказались глубоко ошибочными.

Модернизация принесла скромные плоды

– Почему?
– Потому что реформаторский порыв, который реально был присущ российскому руководству в начале 2000 годов, оказался довольно краткосрочным, затронул далеко не все значимые сферы экономики и государственного управления, а только некоторые, которые казались наиболее приоритетными, и даже на этих направлениях в общем и целом были достигнуты ограниченные успехи. А когда оказалось, что государством можно управлять и без того, чтобы проводить какие-то преобразования, то многие запланированные реформы были или отложены в долгий ящик, или просто забыты. В краткосрочной перспективе модернизация принесла скромные плоды, а авторитарная составляющая усугублялась.

Не надо вести себя так, как Горбачев, а то потеряешь власть

– Когда мы говорим об авторитарной модернизации, мы подразумеваем, что есть авторитарный лидер, у которого есть цель по улучшению жизни в стране – это качество его намерений. Когда вы говорите о "недостойном правлении", вы называете это "сознательной стратегией управления государством", то есть человек, который управляет страной, ставит своей целью, согласно вашей книге, извлечение ренты из государства – это первоочередная цель его и его окружения. С этой точки зрения, скажем, Михаил Горбачев хотел провести какие-то реформы для улучшения жизни в стране (тут неважно, хорошо проведены реформы или нет, мы видим качество его намерений), в начале 90-х была попытка провести реформы, можно предположить, что правительство Гайдара действительно хотело улучшить уровень жизни в стране. Но значит, в какой-то момент между концом 80-х – началом 90-х и 2010-ми годами должен был произойти переход от намерений авторитарной модернизации по улучшению качества жизни страны к управлению государству с целью извлечения ренты. Где, с вашей точки зрения, произошел этот переход?
– Вы правы в том, что Горбачеву была присуща такая идейная мотивация. Как раз его опыт послужил уроком для следующего поколения российских руководителей, – не надо вести себя так, как Горбачев, а то потеряешь власть. Нынешние российские руководители движимы стремлением не столько улучшить жизнь страны, сколько упрочить собственное господство. С этой точки зрения понятно, почему они проводили в жизнь некоторые преобразования в начале 2000-х годов. Скажем, рецентрализация государственного управления, налоговая реформа начала 2000-х годов – это были действительно жизненно важные меры, направленные на то, чтобы поставить важнейшие механизмы управления государством под свой контроль. Что касается гайдаровского правительства, то я расцениваю деятельность не только гайдаровцев, но и в целом правительственных реформаторов как технократов, высококвалифицированных наемных менеджеров, которые призваны политическим руководством страны для выполнения определенного круга задач. Неквалифицированное управление может нанести большой вред. Собственно, попытки реформ при Горбачеве – это канонический пример непродуманных преобразований. В этом русле и следует рассматривать деятельность российских реформаторов. В своей книге я в качестве иллюстрации привожу пример одного из таких технократов – это бывший министр экономического развития Алексей Улюкаев. Улюкаев в 1995 году, в бытность помощником председателя партии "Демократический выбор России", опубликовал развернутую статью, своего рода манифест. Согласно ему, главная задача – сделать так, чтобы важнейшие решения в стране принимались не в результате голосования, не по итогам выборов, а в зависимости от квалификации, экспертизы тех, кто готовит и принимает эти решения. Это типично технократический подход. Улюкаев ему следовал, занимая различные важные правительственные посты. Но его судьба сложилась трагически, как мы знаем. По иронии судьбы решение, в том числе и о судьбе самого Улюкаева, принималось действительно в зависимости от знаний, опыта и квалификации. Это были знания, опыт и квалификация не самого Улюкаева, а тех, кто был заинтересован в извлечении ренты. Это, если хотите, трагедия технократов.
Это процесс двух последних десятилетий

– Я снова вернусь к вопросу, когда, с вашей точки зрения, у Владимира Путина была выстроена сознательная стратегия управления государством с целью извлечения ренты?
– Конечно, это не был какой-то конкретный день, когда Путин поутру проснулся и решил: давайте-ка я буду ренту извлекать. Здесь важно понимать, что такого рода намерения присущи более-менее всем политикам по определению. В отсутствие ограничений, которые наложены конкурирующими политиками, институтами, правилами, нормами или комплексом идей, любой политик будет склонен вести себя так, как ведут нынешние российские руководители. Многим политикам в других странах такое поведение недоступно, они могут потерпеть поражение на выборах, они могут настрадаться от своих политических конкурентов, они могут попасть под суд и так далее. В России все эти ограничения не выстроены. По мере того, как российские руководители укрепляли свою власть и делали ограничения все менее и менее значимыми, у них становилось все больше и больше стимулов для того, чтобы следовать логике недостойного правления. Это не одномоментный эпизод, это процесс, который мы наблюдаем на протяжении двух последних десятилетий.

Общественное недовольство не конвертируется в фундаментальные протесты

– Вы упоминаете, что механизм "недостойного правления" – очень неэффективный и потому дорогой способ управления государством. Насколько эта система устойчива на протяжении длительного времени? Понятно, в 2000-е, когда были сверхдоходы от нефти, население страны, которое видело очевидное увеличение их доходов, наверное, не обращал внимание на неэффективность и ренту, взимаемую элитой. Сейчас доходы снижаются, однако рента продолжает взиматься, неэффективность управления продолжает растрачивать средства. В перспективе это может привести к конфликту между населением и элитой, которая взимает эту ренту?
– Нет, это может продолжаться достаточно долгое время. Бесконечно, наверное, ничего не бывает. Но мы не видим масштабных восстаний против неэффективного государственного управления во многих странах, которые управляются плохо. Эти восстания иногда случаются против других проявлений деятельности автократов, но с низким качеством государственного управления в общем и целом люди примиряются, а некоторые выступают и активными бенефициариями этой ситуации. Так или иначе не только конкретные чиновники с этой ренты кормятся, но вокруг этой ренты существует большое количество тех, кому тоже перепадает. Поэтому я не ожидаю какого-то восстания против соискателей ренты. Мы видим, что всевозможные антикоррупционные расследования вызывают всплеск общественного недовольства, но это общественное недовольство не конвертируется в масштабные, фундаментальные протесты, сопротивление, которое может поставить барьеры на пути извлечения ренты.

Такая ситуация может длиться долго

– Какими вы видите перспективы нынешнего режима?
– Мы видим все более усугубляющиеся патологии "недостойного правления", которые не приобретают характер всеобщего коллапса: у нас нет гиперинфляции, массовых эпидемий, того, что характерно для некоторых стран Африки. Мы видим угасание процессов развития, очень низкие темпы экономического роста, отсутствие роста реальных доходов. Такая ситуация может длиться долго. Если мы посмотрим на период "застоя", то мы обнаружим, что особенных внутренних предпосылок для изменений не было и тогда. В предельном варианте это может длиться до ухода нынешнего российского руководства в мир иной по причине их физической смерти. И не факт, что смена режима повлечет за собой скачок в улучшении качества государственного управления. Есть исследования, которые показывают, что чем больше автократы находятся у власти, тем больше шансов на то, что их сменят другие. И даже если происходит демократизация, она тоже не всегда влечет за собой повышение качества государственного управления. Иногда случается, что страна вполне демократизируется, а качество государственного управления не сильно прогрессирует. В книге я ссылаюсь на опыт Украины. В Украине сегодня электоральная демократия, есть свободные выборы, полно независимых средств массовой информации, конкуренция разных партий. Но тем не менее за пять лет после того, как был свергнут режим Януковича, какого-то качественного прорыва на пути улучшения государственного управления в стране не произошло. Мы видим, как Украина раздирается разными войнами олигархов, действующими в своих интересах. Мы видим в Украине довольно маленький прогресс на пути фундаментальных изменений верховенства права. Попытки предпринимаются, – правда, не очень успешные, не слишком системные. С похожими проблемами может столкнуться и Россия, если и когда состоится демократизация страны.

Кочевые бандиты

– Что касается Украины, надо смотреть результаты деятельности нынешнего президента, который пришел, очевидно, как раз с мандатом на изменение государственного управления. Но давайте вернемся к России. Путин называл крушение СССР геополитической катастрофой, то есть то Советский Союз, очевидно, имеет для него какую-то ценность. Однако, когда Путин стал авторитарным правителем России, он не воссоздал в каком-то виде советскую систему, а создал то, что вы называете "кумовским" капитализмом. В отсутствие сдержек, которые были даже в Советском Союзе, это приводит к "недостойному правлению", то есть государство прежде всего настроено на извлечение ренты. Это естественное следствие авторитарного правления?
– Именно так. В книге я цитирую известного экономиста Дани Родрика, которому принадлежит фраза, ее часто повторяют: на каждого Ли Куан Ю (авторитарный правитель Сингапура, под руководством которого за три десятилетия государство из страны третьего мира превратилось в процветающую экономику. – Прим.) приходится много Мобуту. Мобуту – легендарный казнокрад, который правил Конго (Заиром) на протяжении 32 лет и довел страну до чудовищного упадка. Для того, чтобы повысить качество государственного управления, нужны определенные усилия. Если вы этих усилий не прикладываете, а пускаете все на самотек, то естественно возникают условия для того, чтобы максимально извлекать ренту. То есть вопреки представлениям, что достойное правление и есть норма, я утверждаю ровно обратное: в ситуации, когда правители скованы минимумом ограничений, они склонны вести себя скорее как Мобуту, чем как Ли Куан Ю. В отличие от такого типа авторитарных режимов, как монархии, где у правителей есть понятное стремление передать своим потомкам как можно более успешно развивающуюся, мощную в военном плане, в экономике страну. У персоналистских диктаторов таких стимулов нет, у них очень мало шансов на то, что их дети смогут в течение длительного времени управлять страной. Даже если они попытаются передать власть по наследству, получается очень у немногих. Да, мы знаем, что Ильхам Алиев – это сын Гейдара Алиева, но что-то мне подсказывает, что дети Ильхама Алиева вряд ли будут руководить Азербайджаном так, как он сам. А если у вас горизонт правления маленький, ограничен просто вашим жизненным циклом, то у вас нет стремления к тому, чтобы наращивать качество государственного управления. Это поведение другой американский экономист Мансур Олсон назвал поведением "кочевых бандитов", это такой деятель, который максимально награбил и ушел. В современном мире типичный механизм подобного поведения – вывести богатства за границу через офшоры, вывезти детей и внуков в более развитые страны, где лучше защищены права собственности. Так ведут себя руководители довольно многих стран. Российский случай здесь не какой-то уникальный, он просто очень яркий. Потому что когда речь идет о слаборазвитых странах, мы можем сказать: у них уровень развития такой. Россия же не является слаборазвитой страной, поэтому разрыв между ожиданиями и некачественным государственным управлением просто более яркий, чем когда мы ведем речь о Буркина-Фасо.

Отсюда https://www.svoboda.org/a/30358297.html

(no subject)

В первых числах августа мне довелось участвовать во вступительных испытаниях в магистратуру по политологии. Семерым абитуриентам (среди них были и бакалавры политологии, и те, кто получил дипломы по другим специальностям) я задал вопрос о том, как они понимают демократию. Ответы прозвучали разные, но ни в одном из них ни разу не упоминались конкурентные выборы. Для тех, кто не в теме: конкуренция элит за голоса избирателей – это суть определения демократии по Шумпетеру (политологи в этой связи говорят об «электоральной демократии»).

Оговорюсь, что семь наблюдений недостаточно, чтобы делать сколь-нибудь обоснованные выводы, но на их основании можно выдвинуть некоторые предположения. Оговорюсь также, что в России и в других странах весьма активны авторы, стремящиеся вывести электоральную составляющую за скобки общественных представлений о демократии и «сбросить Шумпетера с корабля современности» (почему они выступают с этих позиций и насколько обоснованы эти выступления – тема другой дискуссии, не сегодняшней). Но мне кажется, что отсутствие выборов в меню понимания демократии у абитуриентов никак не связано с этими интеллектуальными трендами и вызвано иными причинами. А причины эти таковы: никому из молодых россиян, поступавших в магистратуру в 2019 году, не довелось (как минимум, в сознательном возрасте) застать в своей стране честные выборы на общенациональном уровне, не говоря уже о том, чтобы самим в них участвовать. И да, может статься так, что им никогда так ни разу и не доведется проголосовать на честных выборах…

ВРЕДНЫЕ СОВЕТЫ ДОКЛАДЧИКАМ И ДИСКУТАНТАМ Если в ходе семинара Дискутанты возмущались И докладчика…