"Недостойное правление": российский тест на коронавирус

"...вся система управления, складывавшаяся в России на протяжении последних двадцати лет, не позволяла рассчитывать на эффективную реакцию на вызванный пандемией кризис на уровне регионов. Во-первых, в России было выстроено «зарегулированное государство»: крайне плотная система контроля над действиями всех должностных лиц, оставляющая большой простор для произвола правоохранительных и контрольных ведомств. В силу этого главным стимулом для местных чиновников и иных руководителей (включая главных врачей больниц) в ходе пандемии было не успешное противодействие вирусу, а стремление снять с себя ответственность за любые шаги, грозящие им последующим наказанием. Следствием такой минимизации рисков оказались и массовые попытки скрывать распространение нежелательной информации (будь то сообщения о вспышках заболеваний или сведения об отсутствии средств защиты у медиков), и неготовность предоставлять ресурсы, необходимые для борьбы с последствиями пандемии (из-за угрозы подвергнуться обвинениям в «нецелевом расходовании средств»). Во-вторых,..." - моя колонка на сайте ridl.io https://www.ridl.io/ru/nedostojnoe-pravlenie-rossijskij-test-na-koronavirus/

Мир останется почти прежним

«… внешние шоки, несмотря на то, что они носят непредсказуемый характер и к ним обычно никто не бывает готов даже частично, редко влекут за собой совершенно новые тенденции. Скорее, наоборот, реакция различных стран на внешние шоки ярко высвечивает все те проблемы, которые накапливались и усугублялись в них годами, а то и десятилетиями. Это касается и состояния общественного здравоохранения, и состояния экономики, и способности политического руководства адекватно реагировать на кризисы» - моя колонка на сайте "Европейский диалог" http://www.eedialog.org/ru/2020/05/14/vladimir-gelman-mir-ostaetsja-pochti-prezhnim/

"Недостойное правление": политика в современной России - презентация в Перми

По ссылке - видеозапись презентации моей книги ""Недостойное правление": политика в современной России" (издательство ЕУСПб, 2019) в Пермском центре городской культуры, 10 марта 2020
http://www.zvzda.ru/articles/015e2a2422f2

"В конституционной реформе видно стремление сохранить политический статус-кво и власть Путина"

Владимир Гельман: «В конституционной реформе видно стремление сохранить политический статус-кво и власть Путина»

Профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге и университета Хельсинки, политолог Владимир Гельман рассказал в интервью ИСР о причинах неэффективного госуправления в России, целях последних политических инициатив Владимира Путина и «зависти» западных элит.


Ольга Хвостунова: В своих исследованиях вы пишете о различных параметрах так называемого «недостойного правления» в России: отсутствие верховенства права, коррупция, плохое регулирование, неэффективное правительство. Какие из них наиболее проблематичны для страны и почему?

ВГ: «Недостойное правление» я определяю как способ управления государством, основной целью которого является извлечение ренты и ее присвоение правящими группами. Проще говоря, ситуация, когда государством управляют, чтобы расхищать его как можно больше и как можно дольше. Характеристики недостойного правления, на которые я опираюсь, используются Всемирным банком при измерении качества госуправления. Для России наиболее фундаментальной проблемой является пренебрежение принципами верховенства права. Преднамеренное искажение верховенства права в стране определяет философию государственного управления. А другие измерения – низкое качество регулирования, высокий уровень коррупции и пр. – это, скорее, побочные эффекты основной проблемы.

ОХ: Систематическое игнорирование верховенства права правящими группами в России сложилось исторически или это проблема последних лет?

ВГ: «Недостойное правление» в целом – это феномен постсоветского времени. В советский период качество госуправления также было достаточно низким, но поскольку политический режим был высоко институционализирован, то для извлечения ренты существовали серьезные ограничения. Советским руководителям не снились те масштабы использования ресурсов государства в частных целях, как это происходит сегодня во многих постсоветских странах – не только в России. Такая ситуация сложилась потому, что после распада Советского Союза старые институциональные ограничения рухнули, а новые не были созданы, причем их отсутствие было сознательным продуктом политики, проводившейся в России и других постсоветских странах.

ОХ: Существует точка зрения, противопоставляющая 1990-е как период зарождения демократии в России и 2000-е как время подъема авторитаризма. Насколько корректно, на ваш взгляд такое противопоставление?

ВГ: Многие корни авторитарных тенденций 2000-х годов в России действительно проистекают из 1990-х, здесь, скорее, речь идет о преемственности. Но с точки зрения госуправления, логика немного другая. Понятно, что в 1990-е годы российское государство было чрезвычайно слабым и неэффективным. Экономический кризис, низкое качество госуправления, проблемы с верховенством права – все это были последствия шока, пережитого Россией после распада Советского Союза. В начале 2000-х российские власти пытались с этими последствиями бороться. Скажем, целый ряд мер был принят, чтобы взять под контроль ситуацию в российских регионах, где во многих случаях царили полный хаос и произвол. Были сделаны некоторые другие шаги по улучшению качества госуправления – в частности, проведена вполне успешная налоговая реформа. Однако эти меры носили частичный характер и были, скорее, направлены на централизацию контроля в руках политического руководства страны. Когда эта цель была достигнута, оказалось, что стимулы по улучшению качества госуправления были утрачены. 2000-2010-е годы – это период, когда недостойное правление усугублялось, когда крупные компании отдавались под контроль нужным людям, когда в обход формальных правил конкретные руководители получали безграничные возможности для личного обогащения. Пример, который я привожу в своей книге [«Недостойное правление», 2019], – то, как управлялась компания «Российские железные дороги» во времена Владимира Якунина. И это не исключение, а сложившаяся практика – следствие «кумовского капитализма», активно строившегося в 2000-е. Его строительство продолжалось в 2010-е, и я не вижу намерений ограничить его в 2020-е.

ОХ: Осознает ли российское руководство проблему неэффективного госуправления? И если да – ведь на словах такие заявления делаются – почему эта проблема не решается?

ВГ: Понимание того, что страна управляется плохо, есть. И оно обостряется всякий раз с возникновением новых частных или системных кризисов. Но само по себе понимание не ведет к исправлению ситуации. Низкое качество управления во многом связано с кадровыми решениями руководства страны. От части чиновников, политиков, менеджеров государственных компаний надо откровенно избавляться из-за их некомпетентности, вороватости и т.д. Важно не просто уволить одних жуликов и воров и заменить их другими, а создать механизмы, препятствующие бесконтрольному извлечению ренты. А эти механизмы не создаются, потому что сохранение нынешнего положения дела выгодно руководству страны: сохранение статус-кво увеличивает возможности контроля и не создает непреодолимых рисков. Однако, если мы посмотрим на стратегически важные сферы государственного управления, то обнаружим, что они управляются не так плохо. Скажем, финансовая сфера. Российские власти понимают, насколько для них критически важно обеспечивать макроэкономическую стабильность. Поэтому данная сфера находится под контролем Центрального банка, который проводит осмысленную политику и управляется квалифицированными и ответственными людьми. Но отдельные «карманы эффективности» не решают проблему неэффективности управления государством в целом.

ОХ: Получается, чтобы сохранять статус-кво, правительству достаточно контролировать ряд критических сфер, а все остальное не так важно?

ВГ: Правительство, наверное, хотело бы, чтобы ситуация с госуправлением была бы не столь плачевной. Но здесь важно понимать, что существуют интересы влиятельных чиновников правительства, близких главе государства людей, которые никто не собирается ущемлять. Скорее, наоборот.

ОХ: Как вы в таком случае оцениваете последние инициативы Владимира Путина, связанных с конституционной реформой и сменой правительства? Это меры, направленные исключительно на укрепление статус-кво или же в них просматриваются попытки улучшить качество госуправления? Например, один из посылов конституционной реформы преподносится в СМИ как попытка передать часть полномочий президента другим государственным органам.

ВГ: Здесь два разных измерения. Реформа Конституции, на мой взгляд, никак не ослабляет власть президента. Во всяком случае, этого не следует из поправок, одобренных Госдумой в первом чтении. Надстройка в виде Госсовета не меняет положения дел. В конституционной реформе видно стремление сохранить политический статус-кво и власть Путина в различных возможных форматах. Об улучшении качества госуправления здесь речи не идет.

Другое дело – переформатирование правительства: отставка Медведева, назначение Мишустина и существенные изменения в составе кабинета министров. Здесь мы видим попытку привнести некую свежую струю в госуправление за счет кадровых изменений. Наиболее одиозные министры выведены из состава правительства. Заявлено, что больше денег будет выделяться на национальные проекты. Но при низком качестве госуправления часть этих денег продолжит идти на поддержание соискателей ренты, поскольку не меняются сами принципы госуправления. Никто не ориентирует исполнителей нацпроектов на то, что эти меры должны вносить вклад в развитие страны: главная задача – правильно, с точки зрения руководства, потратить деньги и отчитаться. И самое главное: не существует механизмов подотчетности избирателям – оценка работы чиновников находится полностью в руках главы государства. Так что, на мой взгляд, все эти изменения не затрагивают сути статус-кво, поскольку они призваны решать сугубо технические и административные проблемы, а не от политические.

ОХ: Из того, что известно сегодня, на ваш взгляд, Путин планирует остаться у власти пожизненно или рассматривает сценарий передачи власти преемнику?

ВГ: Думаю, Путин заинтересован в том, чтобы фактически оставаться руля власти максимально долго. Будет ли это пожизненно или как-то иначе – пока трудно сказать.

ОХ: Понимают ли западные политические элиты то, как реально устроен режим Путин и связанные с этим риски?

ВГ: Это может показаться странным, но, на мой взгляд, многие представители западных элит завидуют российским руководителям, поскольку те в гораздо меньшей степени связаны ограничениями. Западные политики и крупные чиновники не могут позволить вести себя так, как делают их российские коллеги. Западные элиты вынуждены жить под сильным давлением – общественного мнения, политического истеблишмента, СМИ и т.д. Но на самом деле всем политикам на свете хочется править без ограничений и извлекать частные выгоды из своего высокого положения как можно дольше. Дональд Трамп хотел бы управлять Америкой так, как Путин управляет Россией, но у него не получается.

ОХ: То есть желания противостоять режиму Путина у западных элит нет?

ВГ: Представителям элит во многих странах, не только в России, но и в США, и в Европе, присущи эгоцентричные мотивы. Они стремятся сохранить свой элитный статус нетронутым и, насколько возможно, быть свободными от налагаемых на них ограничений. В России это возможно, но западные элиты живут по другим правилам, и это воспринимается ими как проблема.

Отсюда https://imrussia.org/ru/мнения/3078-владимир-гельман

Explaining Bad Governance in Russia: Institutions and Incentives

Explaining Bad Governance in Russia: Institutions and Incentives

Policy Memo: 634
Publication Date: 01-2020
Author(s): Vladimir Gelman, Margarita Zavadskaya

(PONARS Eurasia Policy Memo) Why are some countries governed worse than others?
In particular, why is contemporary Russia governed so much worse than one would
expect given its degree of socio-economic development? As demonstrated in
numerous recent assessments, Russia exhibits many major features of bad
governance, including lack and/or perversion of the rule of law, rent-seeking,
corruption, poor quality of state regulation, widespread abuse of public funds,
and overall ineffectiveness of government. In 2018, for example, Russia ranked
138th out of 180 countries in the annual Transparency International Corruption
Perceptions Index. In 2019, the composite evaluation of the Rule of Law Index by
the World Justice Project ranked it as 88th out of 126 countries. According to
the World Bank, the average indicator of corruption control in Russia in the
period from 1996-2015 was -0.86 on a scale from -2.5 (lowest possible grade) tо
+2.5 (highest possible grade).

What are the sources and mechanisms of governance in Russia? Is bad governance
doomed to persist endlessly under authoritarian rule, or can the quality of
governance be improved over time by certain policies? Recent discussions
attempting to explain good and bad governance in various countries, regions, and
policy areas have been quite extensive. How can we place present-day Russia onto
this global governance map? And should we consider Russia as an outlier or,
rather, as a laggard vis-à-vis many other developed states? We argue here that
the Russian political regime provides insufficient incentives for good
governance, and that attempts to improve the quality of governance without
democratization will not ultimately prove fruitful.

Sources of Good and Bad Governance

Many scholars have sought to explain the sources of good governance and reasons
for its failure. Although the conventional wisdom among experts is that
authoritarian states are often governed poorly due to predatory political
leaders who abuse their offices for the sake of political survival, there is a
shortage of explanations for how effective and efficient governance can persist
under non-democratic regimes. Meanwhile, the real practices of governance in
post-communist Russia are more complex than one might expect judging by global
indexes alone. Russia demonstrates several varieties of governance, including
numerous instances of better-than-expected governance in various policy areas
and geographical locations. Certain policy reforms conducted in the early 2000s
had positive impacts on patterns of governance throughout the country. Many of
these, including some “success stories,” have been sustained over the last
decade. Yet many proposals to improve the quality of governance either failed
completely or were implemented partially and inconsistently.

At the macro-level of analysis, there are several major explanations for
varieties of governance, ranging from the powerful institutionalist approach to
the macro-level societal approach. These explanations tend to emphasize the role
of social capital, social embeddedness, and personal networks—all of which
impact levels of social trust—as major essential components of the quality of
governance. Overall, however, there is a dismal consensus among specialists, who
perceive bad governance in Russia as a long-term pattern that emerged in the
Soviet period (if not earlier) and continues to persist over time. At best,
scholars express some hope for the long-term effects of economic growth, which
may lay down favorable conditions for improving the quality of governance in
Russia some decades (if not centuries) from now.

Meanwhile, empirical analysis of changing patterns of governance in Russia after
the Soviet collapse requires a more in-depth understanding of the mechanisms and
drivers of changes in different policy fields. In times of institutional
changes, the effects of political leadership and policy ideas are especially
important. Nevertheless, some of the ideational approaches to patterns of
governance in Russia tend to portray them as a Manichean struggle between
technocratic policy reformers and rent-seekers, blaming the latter group of
actors for the building of “kleptocracy,” “crony capitalism,” and “mafia
states.” While the factual grounds for such criticism are often correct,
normatively-driven explanations of this kind are insufficient. The same actors
who endorse policies aimed at improvement of the quality of governance may also
adopt measures with potentially devastating effects on governance—Vladimir Putin
might be considered a prime example of this.

Uncovering Mechanisms of Governance in Russia

In theory, if rulers of any given country face little or no constraint, then bad
governance will be the norm, and good governance will be the exception. If and
when rulers’ time horizons are short, they tend to behave as Mancur Olson’s
“roving” rather than “stationary” bandits, governing their domain in a predatory
way. In contrast, good governance does not emerge by default but is developed in
response to major domestic and international challenges. Historically, these
challenges emerged as effects of international rivalry and/or from domestic
political pressure. Rulers need to improve the quality of governance in order to
mitigate the risks of foreign conquest or domestic power loss through
revolutions and civil wars. Nowadays, however, these risks are not as high as
they were in the past, thus offering authoritarian rulers a larger degree of
freedom in developing various mechanisms of governance. Still, not all modern
autocracies necessarily result in comprehensive bad governance, although
examples of authoritarian good governance are relatively rare. As summarized by
one bitter statement: “for every President Lee Kwan Yew of Singapore there are
many like President Mobutu Sese Seko of Zaire (now called the Democratic
Republic of the Congo).”

From this perspective, present-day Russia resembles neither Singapore nor Congo.
Russia’s authorities pursue ambitious developmental goals in various policy
areas and promote a number of state-directed programs and projects intended,
inter alia, to improve the quality of governance. The results of these
initiatives have been mixed. In our view, the contemporary Russian state has
failed to produce sufficient positive incentives for good governance for several
reasons.

First and foremost, widespread suspicions of top-level officials about the
behavior of their subordinates lead them to assume, almost by default, that
without strict control, the lower layers of the “power vertical” have no
incentives for improving their performance. As a result, legal frameworks, set
up by countless laws, decrees, and instructions, have contributed to the
phenomenon of the “over-regulated state,” which combines a very high density of
poor-quality state regulations with the sweeping discretion of regulatory
agencies and state watchdogs. Against a background of weak independent media,
professional communities, and self-regulation mechanisms, and in the absence of
electoral democracy, separation of power, and the rule of law, state regulations
serve as substitutes for other mechanisms of accountability. These practices are
not only very costly in terms of resources and agency costs, they also
contribute to further aggravation of the principal-agent problem. Mechanisms of
“manual control” cannot work effectively, therefore the top layers of the “power
vertical” are forced to rely upon a limited number of easily quantifiable
indicators that serve as targets for subordinates. In turn, the lower layers of
the “power vertical” consider these targets the major (if not the only) criteria
for evaluating their performance, and pursue the achievement of these goals at
any cost.

The second reason for the failure of incentives for good governance lies in the
electoral nature of Russia’s authoritarianism, which is heavily dependent upon
the political rather than economic performance of the “power vertical.” The
performance of regional and municipal authorities is judged by election results,
not by socio-economic achievements. Furthermore, state enterprises and
organizations perform functions of workplace electoral mobilization for the sake
of the Kremlin and its sub-national agents. The mechanism of accountability
within the “power vertical,” based upon prioritization of such political
indicators as “degree of popular trust in the president” in a given region, is
institutionalized. In other words, the delivery of votes can become a more
important task for Russian local governments than the delivery of local public
goods. Placing political loyalty above professional efficiency serves as the
Achilles heel for a number of authoritarian regimes, and Russia is by no means
an exception.

Thirdly, the focus on building multiple regulatory barriers as “sticks” against
the spread of bad governance coincides with a major shortage of “carrots,” or
positive incentives for good governance. A heavy regulatory burden coupled with
permanent risks of punishment for real or imagined legal violations, in the
context of increasing repressions against elites, puts mid-range officials in an
ambiguous position. Rank-and-file officials face limited incentives for policy
entrepreneurship aimed at improving institutional performance and may prefer the
preservation of the status quo as an instrument to avert these risks. The
excessive use of “sticks” rather than “carrots” may close the path to
improvement for institutional performance. Positive incentives (e.g. strong
reputations, official rewards, opportunities for upward career mobility) may not
be efficient enough for the promotion of good governance. The lack of
competition between agents for better performance only increases the
arbitrariness of evaluations within the “power vertical.” Thus, it is hard to
expect systematic cultivation of long-term incentives for policy
entrepreneurship and the promotion of good governance in Russia.

This constellation of factors diminishes possibilities for the advancement of
good governance. Is there any chance of improving existing practices of good
governance under the current political regime, or, rather, is this mission
impossible in the absence of major regime changes?

Countering Bad Governance in Russia: Imperfect Recipes

Russia’s top leaders are well aware of the country’s poor quality of governance
and often raise this issue in their agendas. They have offered several recipes
for improving the quality of governance, which may be summarized as a
combination of three major directions, or 3D—deregulation, digitalization, and
decentralization. However, these recipes, as well as their actual
implementation, appear to be imperfect approaches to countering bad governance.

Deregulation as an instrument for the improvement of quality of governance is
vigorously advocated by liberal economists. The problem, however, is two-fold.
Firstly, despite the loud rhetoric of state officials who have called for a
“regulatory guillotine,” the outcomes of many revisions of numerous by-laws and
governmental decrees are selective, partial, and insignificant as of yet.
Entrenched bureaucrats and special interest groups have few incentives to revise
the existing status quo. It is hard to expect that deregulation of Russian
education, public health, or academia will be effectively conducted by the same
actors who previously contributed to their overregulation and imposed dubious
practices of evaluation on them. Moreover, as deregulation remains a matter of
the discretion of regulators themselves, such efforts may even result in some
perverse effects such as “regulatory capture.” Secondly, deregulation can, at
best, reduce the risks for policy entrepreneurship created by negative
incentives within the “power vertical.” It cannot provide positive incentives
for the improvement of the quality of governance per se, given the lack of any
transparent meritocratic mechanism for rewards and career advancements within
the state structure.

Digitalization became a new catchword among Russian state officials and
technocratic experts in the mid-2010s. The advancement of “algorithmic
governance” is widely perceived as a mechanism for constraining the rent-seeking
aspirations of special interest groups, as well as for the improvement of the
effectiveness of government. Techno-optimists even consider online platforms an
instrument of accountability that may serve as a viable alternative both to the
“power vertical” and to representative democracy. The evidence, however, does
not fully support these optimistic expectations. Against a background of
isolationist trends and the obsession of Russia’s leadership with threats to
sovereignty, digitalization faces numerous political constraints, which have
contributed to attempts to “nationalize” the Russian Internet. Furthermore, the
government cannot resist special interest groups, which tend to adjust
algorithmic governance to serve their own purposes. This approach is hardly
compatible with the ideas of effectiveness and impartiality promoted by
crusaders of digitalization. In the end, algorithms and online services can
improve the quality of governance only if these mechanisms are complementary to
impartial and effective offline governance, but not if they are aimed at
substituting it.

Lastly and importantly, decentralization remains the most problematic part of
the current agenda, related to the consequences of the major political,
economic, and administrative recentralization that Russia underwent in the
2000s. Following this turn, most of the country’s regions and localities became
heavily dependent on the central government, and their autonomy was greatly
reduced. This is why many projects and programs, aimed at the advancement of
regional socio-economic development, are almost doomed to be very centralized.
One temporary solution is the creation of specialized political and geographical
areas that enjoy preferential treatment as well as a certain degree of
decentralization and deregulation granted by the central authorities.

Given the consequences of recentralization amid Russia’s sluggish economic
growth in the 2010s, only a handful of Russia’s wealthier regions, being
relatively independent from federal funding and driven by proactive leadership,
can afford their own large-scale development programs and major innovation
projects, such as the housing renovation program in Moscow. Most recently, the
Russian government has actively promoted projects on participatory budgeting and
other forms of public engagement across various localities. While critical
observers have dubbed these tendencies “participatory authoritarianism,”
promoters of participatory budgeting in Russia argue that even small-scale local
funding has promoted grassroots enthusiasm and offered local activists new
opportunities to improve their communities on the basis of joint responsibility
shared between municipalities and local citizenry. These controversies may
reflect a more fundamental issue of grassroots mass participation in the absence
of democracy: public engagement promotes good governance only by being
complementary to electoral accountability and separation of power at the local
level, but not by being substitutive to them.

Conclusion

The 4D solution, which goes beyond recipes of deregulation, digitalization, and
decentralization and puts democratization as the number one item on the agenda
of advancing good governance, remains beyond the current menu of Russia’s
authoritarianism. This is why all other recipes for countering bad governance in
the country may be considered at best partial and temporary solutions. Yet as
the recent experience of Ukraine suggests, even the democratization of Russia’s
political regime as such could not guarantee the diminishment of bad governance
within the country. Nonetheless, without major political changes, there is no
way to improve the quality of governance. Without these changes, Russia most
likely will be doomed to muddling through numerous pathologies of bad governance
while preserving certain “pockets of efficiency” in strategically-important
priority sectors and policy fields, selectively picking up good apples fallen
from the bad trees of ineffectiveness and un-rule of law. The question is to
what extent these pathologies of bad governance could turn into chronic
diseases, not curable under any treatment, and whether or not the “vicious
circle” of bad governance in Russia may be broken in the foreseeable future.

Vladimir Gel’man is Professor of Political Science and Sociology at the European
University of St. Petersburg and Professor of Russian Politics at the
Aleksanteri Institute, University of Helsinki.

Margarita Zavadskaya is Research Fellow at the European University at St.
Petersburg and Postdoctoral Researcher at the Aleksanteri Institute, University
of Helsinki.

www.ponarseurasia.org/memo/explaining-bad-governance-russia-institutions-and-incentives

конституция из трех слов

КОНСТИТУЦИЯ ИЗ ТРЕХ СЛОВ

Она сводится к формулировке «Путин всегда прав»

Владимир Гельман

Сообщения о предстоящей конституционной реформе повергли значительную часть российской прогрессивной общественности в глубокое уныние: многочисленные комментарии связывают предстоящие изменения с угрозой пожизненного правления Путина и закрепления авторитарного режима на долгие десятилетия, если не на века. Не оспаривая утверждений о заведомо антидемократическом характере намеченных преобразований, стоит, однако, задаться вопросом о том, какую роль в политической жизни нашей страны играет конституция и что она означает для динамики ее политического режима.
С функциональной точки зрения, конституции в самом общем виде дают ответ на вопрос о том, кто правит в той или иной стране, и на каких условиях: не более того, но и не менее. Иногда это «основное блюдо» конституций приправлено гарниром и приправами из разного рода деклараций, но, по большому счету, они не столь значимы для регулирования политического процесса. И если для многих правоведов тексты конституций служит юридическим эквивалентом Священного писания, то политологи и экономисты относятся к ним куда более прагматично. Нобелевский лауреат Дуглас Норт справедливо заметил, что «институты… создаются для того, чтобы служить интересам тех, кто занимает позиции, позволяющие влиять на формирование новых правил». По мере того, как меняются со временем и конфигурация игроков, и их интересы, меняются и институты – в том числе и конституции. Эти изменения не всегда затрагивают сами тексты конституций, а куда чаще касаются применения их положений на практике. Более того, сами эти тексты (иногда преднамеренно, а иногда и нет) носят довольно общий и размытый характер, оставляя широкий простор для интерпретаций, которые еще в большей мере обусловлены интересами ключевых игроков. Примеров такого рода несть числа в конституционной практике самых разных стран, и Россия здесь отнюдь не выступает исключением. Другое дело, что в стабильных политических режимах (не только в демократиях) кардинальная смена интересов происходит не так часто, и оттого поправки к текстам конституций порой вызывают всеобщее внимание. Но что именно отражают эти тексты на самом деле?
Конституция СССР 1977 года была довольно пространным документом, полным риторики социальных прав советских граждан. Этот документ, принятый по итогам «всенародного обсуждения» (здесь можно усмотреть преемственность с нынешним «всенародным голосованием») декларировала, что Советский Союз – это парламентская республика во главе с председателем Верховного Совета. В реальности, однако, значение имела лишь всего лишь одна статья тогдашней конституции – под номером 6, закреплявшая руководящую и направляющую роль КПСС, которая выступала «ядром политической системы советского общества». По сути, именно эта норма была единственным значимым правилом (rule-in-use) всего советского конституционализма, и неудивительно, что именно ее отмены в 1989 году требовали Андрей Сахаров и его соратники на Съезде народных депутатов СССР. Напротив, другую норму советской конституции, которая носила заведомо декларативный характер – о праве союзных республик на свободный выход из состава СССР – попытались применить на практике на излете перестройки республиканские элиты, поддержанные национальными движениями – и… вскоре Советский Союз прекратил существование. Конституция сама по себе не была причиной неразрешимых проблем советской системы – скорее, она стала следствием попыток закрепить неизменность политического устройства, когда вся власть в стране оказалась сконцентрирована в руках не способной к преобразованиям единственной партии.
Российская «демократическая» конституция 1993 года стала продуктом острой борьбы между президентом и Съездом народных депутатов России, и ее главная функция состояла в юридическом оформлении победы по принципу «игры с нулевой суммой», которую одержал Ельцин над своими противниками. «Основное блюдо» этого документа формально суммировано в пункте 3 статьи 80 «Президент Российской Федерации… определяет основные направления внутренней и внешней политики государства», а фактически кратко сформулировано самим Ельциным: «грубо говоря, кто-то в стране должен быть главным. Вот и все». Хотя на практике после принятия конституции Ельцин не так часто вел себя как «главный в стране», но такое поведение диктовала ему отнюдь не конституция, а те обстоятельства, в которых Ельцин руководил Россией – глубокий и длительный спад экономики, слабость государства и конфликты в правящих элитах. Однако, сторонники принятия конституции накануне референдума 1993 года обращали внимание не на содержавшийся в ее «основном блюде» авторитарный потенциал, а на гарниры и приправы о правах и свободах человека и гражданина – не менее декларативные, чем риторика советской конституции 1977 года.
Путин унаследовал конституцию 1993 года от своего предшественника, и до самого последнего времени она ему не слишком мешала. Сроки президентских полномочий оказалось легко увеличить. Нужная главе государства интерпретация ряда норм, напрямую не прописанных в тексте конституции (например, фактического назначения глав исполнительной власти регионов) оказалась делом техники. И даже пресловутое ограничение сроков пребывания на посту главы государства не так уж сложно было бы отменить за ненадобностью. На протяжении 2000-х и 2010-х годов «демократическая» конституция отнюдь не выступала барьером на пути строительства авторитаризма в России, поскольку в общем и целом она вполне устраивала Путина и его окружение. Провозглашенный в 1990-е годы принцип «кто-то в стране должен быть главным. Вот и все» выступал в качестве rule-in-use и не встречал уж слишком сильного сопротивления со стороны элит, да и российских граждан. Более того, если бы российские власти под шумок вообще отменили конституцию 1993 года, на этот факт мало кто обратил бы внимание (многие ли советские граждане всерьез относились к советской конституции до перестройки?).
Юридический детерминизм, присущий многим правоведам, сказался и на стремлении Путина с большой помпой обеспечить внесение в конституцию новых поправок, призванных закрепить его фактическое господство настолько долго, насколько он сам будет в состоянии управлять нашей страной (откровенно говоря, Путину еще в далеком 2007 году на волне эйфории экономического роста, предлагали отменить норму 1993 года об ограничении пребывания на президентском посту двумя сроками подряд – тогда почти никто не стал бы возражать). И, хотя сегодня, видимо, и самому Путину не вполне понятны конкретные функции тех или иных органов управления, конкретные барьеры на пути реальных и воображаемых политических оппонентов и конкретные формулировки конституционных статей, реальные rule-in-use могут быть сведены к трем словам «Путин всегда прав». К сожалению для Путина, никакая новая конституция не гарантирует ему вечного правления. Авторитарный потенциал будущей путинской конституции не гарантирует России долгосрочной стабильности: если и когда в стране начнутся политические перемены, они произойдут не благодаря конституции, а, скорее, вопреки ей. Новая конституция вредна не столько сама по себе «здесь и теперь», сколько тем, что может создать проблемы для демократизации России в будущем – у новых политических игроков соблазн использовать эти институты в своих интересах может оказаться слишком велик.

Владимир Гельман, профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге и университета Хельсинки

отсюда https://republic.ru/posts/95687

интервью "Бумаге" о текущем моменте

Владимир Гельман
профессор Европейского университета в Петербурге и университета Хельсинки


— Главные новости дня — отставка правительства и предложения Путина по изменению Конституции. Почему, на ваш взгляд, это произошло в один день?

— Как я понимаю, у нынешнего политического руководства есть стремление не оттягивать вопрос о власти Путина после истечения срока его президентских полномочий [в 2024 году]. Его нужно было решить как можно быстрее. Сегодня произошел запуск этого процесса и анонсирование изменений в Конституции. Это первая часть плана.

Отставка правительства здесь, скорее, побочный эффект всех предполагаемых изменений.

— Почему эти изменения необходимы?

— Нынешняя российская Конституция предполагает, что Владимир Путин должен будет в 2024 году покинуть пост президента России и на эту должность должен будет вступить кто-то другой. Но для Путина такой вариант чрезвычайно рискованный: с учетом его и без того уже долгосрочного правления и того, что к 2024 году он будет уже достаточно пожилым человеком.

За последнее время озвучивались всевозможные варианты сохранения Путина у власти. Некоторые были совсем экзотическими: как, например, объединение России с Беларусью. Вот один из нескольких таких вариантов и был выбран.

Сейчас много разных версий, кем станет Путин после 2024-го: это может быть руководящая должность в Госсовете, а может — в Совете безопасности. Пока не понятно, как именно он останется у власти. Я не исключаю, что конституционные поправки могут сопровождаться и аннулированием прежних президентских сроков.

— Как со всем этим связана отставка правительства?

— Для отставки правительства у Путина были все основания, связанные с его плохой работой. Правительство отвечает за социально-экономическое развитие страны, а оно у нас, скажем прямо, не блестящее.

Но сейчас есть мнение, что в отставку правительство отправили не за плохую работу, а чтобы провести кадровый маневр в связи с уходом Дмитрия Медведева с поста главы правительства и заменой его на кого-то другого (вскоре Путин предложил на должность премьер-министра кандидатуру главы ФНС России Михаила Мишустина — прим. «Бумаги»), на кого можно будет возложить ответственность. А Медведева могут перевести на пост, где формально у него не будет никаких серьезных полномочий, где он будет в кадровом резерве у администрации [президента].

К тому же отставку правительства связывают и с грядущими выборами в Государственную думу, которые, не исключаю, могут пройти даже раньше 2021 года. Для президентской администрации чрезвычайно важно сохранить контроль за Госдумой, поэтому постепенно происходит и увеличение формальных полномочий парламента.

Сейчас правительство в России, несмотря на широкие полномочия по Конституции, — это такое подразделение при президенте, которое принимает подготовленные им законы. Что-то подобное можно сказать и про Совет безопасности, который в отдельные годы российской истории играл важную роль, а иногда не играл.

— Как приоритет российских законов над международным правом может отразиться на России? Придется ли из-за этого принимать новую Конституцию?

— С одной стороны, Путин не может и не хочет терпеть то положение дел, когда Россия вынуждена подчиняться решениям, например, Страсбургского суда. Почти все международные решения Россия вынуждена выполнять, выплачивать компенсации. А теперь, скорее всего, не придется.

Вторая сторона дела — это предложение идет в пакете с другими мерами, которые хотят принять в России: например, запрет иностранного гражданства и вида на жительство за рубежом для судей, глав субъектов федерации, депутатов и сенаторов, руководителя правительства и министров. Это такое превращение суверенитета государства в самоцель. Вообще, суверенитет — это абстрактная концепция, но в современных реалиях он превращается в элемент самодержавия: «Что хочу, то и ворочу».

Здесь действительно есть противоречия с нынешней Конституцией. Но стоит понимать, что принять новую Конституцию не так сложно, — в ней есть все механизмы для этого.

— Всё произошедшее — это кардинальные изменения в российской политике?

— Важны не формальные полномочия тех или иных органов власти или должность Путина, а их реальные возможности. Если мы посмотрим на Советский Союз, то у нас было записано, что высшим органом власти являлся Верховный Совет. Реально же он решений не принимал, а оформлял решения других ведомств. И нынешняя система российской власти устроена отчасти похожим образом.

[В предлагаемых поправках и изменениях] речь идет не столько о том, чтобы отформатировать нынешнюю систему, сколько о том, чтобы сохранить для Путина роль человека, который может добиться принятия любого нужного ему решения и заблокировать нежелательные для него шаги.

Можно сказать, что внешние изменения будут значительными, но они будут маскировать сохранение того, как всё уже фактически устроено.

— Какие из многочисленных поправок напрямую коснутся людей, а какие косвенно?

— Это философский вопрос. Когда в 1993 году на референдуме принимали российскую Конституцию, она воспринималась как очень абстрактный документ и многие высказывались, что ее нужно принять, потому что там много сказано о правах человека и разных свободах. Но в то же время в Конституции существует пункт о том, что президент России определяет основные направления внутренней и внешней политики страны. И по сути это самый значимый пункт там.

С этой точки зрения все озвученные поправки направлены на укрепление власти нынешней правящей группы и на сохранение статус-кво. И, соответственно, эти поправки значимы для всех граждан, но не напрямую, а через невозможность, например, сменить фактический политический строй.

Но если мы говорим о повседневной жизни большинства людей, то в основном они ничего не заметят: страной будет управлять тот же самый Путин, только в другой официальной роли. При этом сохранение Путина во главе государства, конечно, будет негативно сказываться на перспективах развития страны, — и впоследствии люди это почувствуют на себе.

— Как часто в современной истории России были подобные изменения?

— Правительство меняли многократно. Только при президенте Путине было три отставки правительства: под руководством Касьянова, Фрадкова и Зубкова. А если вспоминать ельцинский период, то там было еще больше отставок правительства.

Поправки в Конституцию же обсуждались в последние полтора года. Свои заявления делали и [председатель Конституционного суда] Валерий Зорькин, и [председатель Госдумы] Вячеслав Володин, и другие. Но только сейчас глава государства запустил этот процесс лично. Так что здесь тоже ничего нового.

Отсюда https://paperpaper.ru/chto-otstavka-pravitelstva-i-perepis/

Извлекатели ренты. Владимир Гельман – о государственном устройстве России

Извлекатели ренты. Владимир Гельман – о государственном устройстве России

03 января 2020

Валентин Барышников

Исполнилось 20 лет, как Владимир Путин находится у власти в России. За это время под его руководством в стране сложилось новое государственное устройство, во многом замкнутое на Путина и его окружение.
Петербургский политолог Владимир Гельман в недавней книге называет это государственное устройство "недостойным правлением" – это не эмоциональная оценка, а термин, который означает: "извлечение ренты и коррупция как принципы управления государством, низкое качество государственного регулирования, а также фундаментальное нарушение или извращение принципов верховенства права".
"Кумовской" капитализм, электоральный авторитаризм и низкое качество государства", описывает Гельман это явление и подчеркивает, что "недостойное правление" в России служит важнейшим средством удержания и сохранения политической власти и экономического господства в руках правящих групп и потому это функциональный механизм управления страной.
В интервью Радио Свобода автор книги "Недостойное правление" поясняет:
– Под недостойным правлением я понимаю не просто низкое качество государственного управления, – в России оно действительно очень низкое, намного ниже, чем мы могли бы ожидать, исходя из уровня социально-экономического развития страны. Мы должны были бы предположить, что Россия будет управляться примерно на том же уровне, что страны Восточной Европы, а она управляется на уровне ниже, чем у многих стран Африки. Но это не только и не столько низкое качество государственного управления, сколько сознательно сформированный политико-экономический порядок, целью которого является извлечение ренты на всех уровнях государственного управления. Проще говоря, государством управляют для того, чтобы его расхищать как можно больше, как можно дольше.

"Недостойное правление" – сознательная стратегия

– Чтобы увидеть это понятие в исторической перспективе, – было ли, например, правление в Советском Союзе "недостойным", затем в 90-х годах?
– В Советском Союзе государственное управление было довольно низким. Однако на пути извлечения ренты стояли довольно серьезные барьеры. Они были связаны с тем, что советская система государственного управления была очень высоко институционализированой, там не было возможности для легализации статуса и богатства внутри страны и за рубежом. Хотя, конечно, практика всевозможных злоупотреблений со стороны высоких чиновников и государственного аппарата имела место, тем не менее возможности для "недостойного правления" в стране были сильно ограничены. В 90-е годы эти ограничения оказались сняты в ходе падения советской системы. В полной мере "недостойное правление" как уже сознательная стратегия управления государством проявило себя в 2000-е и особенно в 2020-е годы. Старые ограничения рухнули, новых не было создано или они оказались слишком слабы, а стимулов к тому, чтобы поставить барьеры на пути "недостойного правления", у российского руководства становилось со временем все меньше и меньше.

Реформы в демократии – сложная задача

– В начале вашей книги вы пишете об авторитарной модернизации, которая, в глазах некоторых, имеет преимущества по сравнению с обычной демократической системой управления?
– У демократии есть много недостатков с точки зрения проведения реформ политического курса. Эти недостатки укоренены в демократии: во-первых, мы не знаем, каковы будут результаты выборов. Вы задумали снизить налоги, а на выборах победила партия, которая хочет налоги не снизить, а повысить. У демократии время для проведения преобразований очень ограничено – непосредственно после выборов, а чем ближе к следующим выборам, тем, соответственно, [вероятность преобразований] все меньше и меньше. Демократиям присущ такой "недостаток", как разделение властей. Как проводить серьезные преобразования, когда президент не опирается на парламентское большинство? В Соединенных Штатах Америки это явление называется разделенным правлением. Если у вас федерализм, то есть региональные правительства, которые проводят какой-то свой политический курс и так далее. То есть с этой точки зрения провести какие-то реформы в демократии – довольно сложная задача. У многих аналитиков и экспертов есть убежденность в том, что если страной будет править просвещенный автократ, который проводит правильный политический курс и при этом способен подавить всяческое ему сопротивление, то страна будет развиваться более успешно. Эта точка зрения долгое время поддерживалась разными международными организациями, такими как Всемирный банк. Уильям Истерли, бывший экономист Всемирного банка из Нью-Йоркского университета, который написал на эту тему очень подробную книгу "Тирания экспертов", – я на нее ссылаюсь в работе, – показывал, что многим российским реформаторам были присущи схожие представления, а некоторым присущи по сей день. Эти представления, на мой взгляд, оказались глубоко ошибочными.

Модернизация принесла скромные плоды

– Почему?
– Потому что реформаторский порыв, который реально был присущ российскому руководству в начале 2000 годов, оказался довольно краткосрочным, затронул далеко не все значимые сферы экономики и государственного управления, а только некоторые, которые казались наиболее приоритетными, и даже на этих направлениях в общем и целом были достигнуты ограниченные успехи. А когда оказалось, что государством можно управлять и без того, чтобы проводить какие-то преобразования, то многие запланированные реформы были или отложены в долгий ящик, или просто забыты. В краткосрочной перспективе модернизация принесла скромные плоды, а авторитарная составляющая усугублялась.

Не надо вести себя так, как Горбачев, а то потеряешь власть

– Когда мы говорим об авторитарной модернизации, мы подразумеваем, что есть авторитарный лидер, у которого есть цель по улучшению жизни в стране – это качество его намерений. Когда вы говорите о "недостойном правлении", вы называете это "сознательной стратегией управления государством", то есть человек, который управляет страной, ставит своей целью, согласно вашей книге, извлечение ренты из государства – это первоочередная цель его и его окружения. С этой точки зрения, скажем, Михаил Горбачев хотел провести какие-то реформы для улучшения жизни в стране (тут неважно, хорошо проведены реформы или нет, мы видим качество его намерений), в начале 90-х была попытка провести реформы, можно предположить, что правительство Гайдара действительно хотело улучшить уровень жизни в стране. Но значит, в какой-то момент между концом 80-х – началом 90-х и 2010-ми годами должен был произойти переход от намерений авторитарной модернизации по улучшению качества жизни страны к управлению государству с целью извлечения ренты. Где, с вашей точки зрения, произошел этот переход?
– Вы правы в том, что Горбачеву была присуща такая идейная мотивация. Как раз его опыт послужил уроком для следующего поколения российских руководителей, – не надо вести себя так, как Горбачев, а то потеряешь власть. Нынешние российские руководители движимы стремлением не столько улучшить жизнь страны, сколько упрочить собственное господство. С этой точки зрения понятно, почему они проводили в жизнь некоторые преобразования в начале 2000-х годов. Скажем, рецентрализация государственного управления, налоговая реформа начала 2000-х годов – это были действительно жизненно важные меры, направленные на то, чтобы поставить важнейшие механизмы управления государством под свой контроль. Что касается гайдаровского правительства, то я расцениваю деятельность не только гайдаровцев, но и в целом правительственных реформаторов как технократов, высококвалифицированных наемных менеджеров, которые призваны политическим руководством страны для выполнения определенного круга задач. Неквалифицированное управление может нанести большой вред. Собственно, попытки реформ при Горбачеве – это канонический пример непродуманных преобразований. В этом русле и следует рассматривать деятельность российских реформаторов. В своей книге я в качестве иллюстрации привожу пример одного из таких технократов – это бывший министр экономического развития Алексей Улюкаев. Улюкаев в 1995 году, в бытность помощником председателя партии "Демократический выбор России", опубликовал развернутую статью, своего рода манифест. Согласно ему, главная задача – сделать так, чтобы важнейшие решения в стране принимались не в результате голосования, не по итогам выборов, а в зависимости от квалификации, экспертизы тех, кто готовит и принимает эти решения. Это типично технократический подход. Улюкаев ему следовал, занимая различные важные правительственные посты. Но его судьба сложилась трагически, как мы знаем. По иронии судьбы решение, в том числе и о судьбе самого Улюкаева, принималось действительно в зависимости от знаний, опыта и квалификации. Это были знания, опыт и квалификация не самого Улюкаева, а тех, кто был заинтересован в извлечении ренты. Это, если хотите, трагедия технократов.
Это процесс двух последних десятилетий

– Я снова вернусь к вопросу, когда, с вашей точки зрения, у Владимира Путина была выстроена сознательная стратегия управления государством с целью извлечения ренты?
– Конечно, это не был какой-то конкретный день, когда Путин поутру проснулся и решил: давайте-ка я буду ренту извлекать. Здесь важно понимать, что такого рода намерения присущи более-менее всем политикам по определению. В отсутствие ограничений, которые наложены конкурирующими политиками, институтами, правилами, нормами или комплексом идей, любой политик будет склонен вести себя так, как ведут нынешние российские руководители. Многим политикам в других странах такое поведение недоступно, они могут потерпеть поражение на выборах, они могут настрадаться от своих политических конкурентов, они могут попасть под суд и так далее. В России все эти ограничения не выстроены. По мере того, как российские руководители укрепляли свою власть и делали ограничения все менее и менее значимыми, у них становилось все больше и больше стимулов для того, чтобы следовать логике недостойного правления. Это не одномоментный эпизод, это процесс, который мы наблюдаем на протяжении двух последних десятилетий.

Общественное недовольство не конвертируется в фундаментальные протесты

– Вы упоминаете, что механизм "недостойного правления" – очень неэффективный и потому дорогой способ управления государством. Насколько эта система устойчива на протяжении длительного времени? Понятно, в 2000-е, когда были сверхдоходы от нефти, население страны, которое видело очевидное увеличение их доходов, наверное, не обращал внимание на неэффективность и ренту, взимаемую элитой. Сейчас доходы снижаются, однако рента продолжает взиматься, неэффективность управления продолжает растрачивать средства. В перспективе это может привести к конфликту между населением и элитой, которая взимает эту ренту?
– Нет, это может продолжаться достаточно долгое время. Бесконечно, наверное, ничего не бывает. Но мы не видим масштабных восстаний против неэффективного государственного управления во многих странах, которые управляются плохо. Эти восстания иногда случаются против других проявлений деятельности автократов, но с низким качеством государственного управления в общем и целом люди примиряются, а некоторые выступают и активными бенефициариями этой ситуации. Так или иначе не только конкретные чиновники с этой ренты кормятся, но вокруг этой ренты существует большое количество тех, кому тоже перепадает. Поэтому я не ожидаю какого-то восстания против соискателей ренты. Мы видим, что всевозможные антикоррупционные расследования вызывают всплеск общественного недовольства, но это общественное недовольство не конвертируется в масштабные, фундаментальные протесты, сопротивление, которое может поставить барьеры на пути извлечения ренты.

Такая ситуация может длиться долго

– Какими вы видите перспективы нынешнего режима?
– Мы видим все более усугубляющиеся патологии "недостойного правления", которые не приобретают характер всеобщего коллапса: у нас нет гиперинфляции, массовых эпидемий, того, что характерно для некоторых стран Африки. Мы видим угасание процессов развития, очень низкие темпы экономического роста, отсутствие роста реальных доходов. Такая ситуация может длиться долго. Если мы посмотрим на период "застоя", то мы обнаружим, что особенных внутренних предпосылок для изменений не было и тогда. В предельном варианте это может длиться до ухода нынешнего российского руководства в мир иной по причине их физической смерти. И не факт, что смена режима повлечет за собой скачок в улучшении качества государственного управления. Есть исследования, которые показывают, что чем больше автократы находятся у власти, тем больше шансов на то, что их сменят другие. И даже если происходит демократизация, она тоже не всегда влечет за собой повышение качества государственного управления. Иногда случается, что страна вполне демократизируется, а качество государственного управления не сильно прогрессирует. В книге я ссылаюсь на опыт Украины. В Украине сегодня электоральная демократия, есть свободные выборы, полно независимых средств массовой информации, конкуренция разных партий. Но тем не менее за пять лет после того, как был свергнут режим Януковича, какого-то качественного прорыва на пути улучшения государственного управления в стране не произошло. Мы видим, как Украина раздирается разными войнами олигархов, действующими в своих интересах. Мы видим в Украине довольно маленький прогресс на пути фундаментальных изменений верховенства права. Попытки предпринимаются, – правда, не очень успешные, не слишком системные. С похожими проблемами может столкнуться и Россия, если и когда состоится демократизация страны.

Кочевые бандиты

– Что касается Украины, надо смотреть результаты деятельности нынешнего президента, который пришел, очевидно, как раз с мандатом на изменение государственного управления. Но давайте вернемся к России. Путин называл крушение СССР геополитической катастрофой, то есть то Советский Союз, очевидно, имеет для него какую-то ценность. Однако, когда Путин стал авторитарным правителем России, он не воссоздал в каком-то виде советскую систему, а создал то, что вы называете "кумовским" капитализмом. В отсутствие сдержек, которые были даже в Советском Союзе, это приводит к "недостойному правлению", то есть государство прежде всего настроено на извлечение ренты. Это естественное следствие авторитарного правления?
– Именно так. В книге я цитирую известного экономиста Дани Родрика, которому принадлежит фраза, ее часто повторяют: на каждого Ли Куан Ю (авторитарный правитель Сингапура, под руководством которого за три десятилетия государство из страны третьего мира превратилось в процветающую экономику. – Прим.) приходится много Мобуту. Мобуту – легендарный казнокрад, который правил Конго (Заиром) на протяжении 32 лет и довел страну до чудовищного упадка. Для того, чтобы повысить качество государственного управления, нужны определенные усилия. Если вы этих усилий не прикладываете, а пускаете все на самотек, то естественно возникают условия для того, чтобы максимально извлекать ренту. То есть вопреки представлениям, что достойное правление и есть норма, я утверждаю ровно обратное: в ситуации, когда правители скованы минимумом ограничений, они склонны вести себя скорее как Мобуту, чем как Ли Куан Ю. В отличие от такого типа авторитарных режимов, как монархии, где у правителей есть понятное стремление передать своим потомкам как можно более успешно развивающуюся, мощную в военном плане, в экономике страну. У персоналистских диктаторов таких стимулов нет, у них очень мало шансов на то, что их дети смогут в течение длительного времени управлять страной. Даже если они попытаются передать власть по наследству, получается очень у немногих. Да, мы знаем, что Ильхам Алиев – это сын Гейдара Алиева, но что-то мне подсказывает, что дети Ильхама Алиева вряд ли будут руководить Азербайджаном так, как он сам. А если у вас горизонт правления маленький, ограничен просто вашим жизненным циклом, то у вас нет стремления к тому, чтобы наращивать качество государственного управления. Это поведение другой американский экономист Мансур Олсон назвал поведением "кочевых бандитов", это такой деятель, который максимально награбил и ушел. В современном мире типичный механизм подобного поведения – вывести богатства за границу через офшоры, вывезти детей и внуков в более развитые страны, где лучше защищены права собственности. Так ведут себя руководители довольно многих стран. Российский случай здесь не какой-то уникальный, он просто очень яркий. Потому что когда речь идет о слаборазвитых странах, мы можем сказать: у них уровень развития такой. Россия же не является слаборазвитой страной, поэтому разрыв между ожиданиями и некачественным государственным управлением просто более яркий, чем когда мы ведем речь о Буркина-Фасо.

Отсюда https://www.svoboda.org/a/30358297.html